«Последний день Помпеи»: Брюллов у Геркуланских ворот
Брюллов читал Плиния, стоял на улице Гробниц и писал предметы с раскопок, а черты Самойловой отдал сразу нескольким героиням. История холста, который Рим встретил восторгом, Париж — сдержанно, а Россия — как начало своей живописи.
«Это — светлое воскресение живописи». Так в 1834 году Николай Гоголь написал о картине, которую до этого увидели Рим, Милан и Париж. Огромный холст Карла Брюллова площадью около тридцати квадратных метров стал первым произведением русского художника, которое Европа приняла как событие. Но за эффектной катастрофой — шесть лет работы, археологические раскопки, письма древнего римлянина и одна женщина, лицо которой Брюллов повторил в нескольких героинях.
Свидетель с другого берега
Извержение Везувия в 79 году нашей эры уничтожило Помпеи, Геркуланум и Стабии. Мы знаем о нём во многом благодаря одному свидетелю — Плинию Младшему. Юношей он наблюдал катастрофу с другого берега Неаполитанского залива, а много лет спустя описал её в двух письмах историку Тациту. Его дядя, Плиний Старший, погиб, пытаясь прийти на помощь людям у подножия вулкана.
Эти письма до сих пор читаются как репортаж. Облако над горой Плиний сравнивает с пинией: ствол, а наверху раскидистая крона. Темнота, накрывшая берег, была не как в безлунную ночь, а как в запертой комнате, где погасили свет. В ней слышались вопли женщин, плач детей, крики мужчин. Мать умоляла сына бежать без неё — она стара и только задержит его. Он взял её за руку и повёл с собой.
Брюллов внимательно читал эти письма. По данным Русского музея, они стали одним из главных источников картины — наряду с тем, что художник видел своими глазами. Сцену с матерью он перенёс на холст почти дословно, хотя прекрасно знал, что всё это происходило не в Помпеях, а у мыса Мизен, на другом конце залива. Оправдание он изложил в письме брату Фёдору в марте 1828 года: художник, который уместил на холсте и город, и Везувий, может «перетащить и из-за 80 миль пример детской и материнской любви». Эпизод нужен был ему как контраст — он, по словам Брюллова, «так кстати тут своей противоположностью прочим группам».
Декорация, взятая с натуры
Карл Брюллов приехал в Италию пенсионером Общества поощрения художников и провёл там больше десяти лет. Летом 1827 года он побывал на раскопках Помпей. Город откапывали с 1748 года, и к тому времени археологи открыли уже значительную его часть: путешественники со всей Европы приезжали посмотреть на улицы, застывшие во времени. Помпеи тогда вообще были в моде. В 1825 году в Неаполе поставили оперу Джованни Пачини «Последний день Помпеи», и некоторые исследователи считают, что Брюллов знал её сценографию.
Место действия будущей картины Брюллов выбрал вполне конкретное — улицу Гробниц у Геркуланских ворот, дорогу, по которой жители пытались бежать из города. За воротами начинался некрополь, и надгробия вдоль дороги стали готовой рамой для толпы. В том же письме брату художник объяснял, что взял эту декорацию «всю с натуры, не отступая нисколько и не прибавляя». Он стоял спиной к городским воротам, чтобы в кадр попал Везувий: без него, писал Брюллов, разве будет похоже на пожар? Письмо приводит Третьяковская галерея в подборке высказываний художника.
С натуры написаны и вещи. Кувшины, стулья, украшения, обломки колесницы, по словам Русского музея, — это изображения предметов, найденных на раскопках. Пепел сохранил не только дома и утварь, но и людей, и некоторые фигуры на холсте повторяют позы помпейцев, которые не успели спастись. В этом есть что-то жутковатое: Брюллов не придумывал, как падают и закрываются от смерти, — он это видел.
Уже к марту 1828 года основная композиция сложилась. Сохранился эскиз-вариант 1827–1828 годов: сейчас он в Третьяковской галерее, и фигуры в нём расставлены иначе, чем в окончательном варианте.
Картину заказал Анатолий Демидов — богатый промышленник и меценат, живший в Италии. Работа над самим холстом шла с 1830 по 1833 год, в римской мастерской. Легенда о картине, написанной на одном вдохновении, с этой хронологией не сходится: от первых эскизов до последнего мазка прошло около шести лет.
Что человек уносит с собой
Картина построена как сцена, на которой одновременно разыгрываются несколько историй. И у каждой группы свой ответ на один и тот же вопрос.
В левой части картины, среди бегущих, идёт молодой человек с ящиком кистей и красок на голове. Это автопортрет Брюллова, и Русский музей прямо указывает на него. Художник уносит самое ценное, что у него есть, — свои инструменты — и смотрит на извержение так, будто запоминает его.
Ниже, в левом нижнем углу, женщина обнимает двух девочек. Русский музей называет её моделью графиню Юлию Самойлову, близкую подругу художника. По мнению музея, её черты узнаются и в других героинях: в упавшей с колесницы женщине и в женщине с семьёй в центре.
Правее центра двое молодых людей на руках выносят старика. Античный читатель сразу вспомнил бы Энея, вынесшего отца из горящей Трои: сыновний долг здесь сильнее страха. В правом нижнем углу юноша держит на руках девушку в свадебном венке. Она без сознания или уже мертва, и счастливый день стал последним.
В центре на камнях лежит женщина, упавшая с колесницы, рядом с ней ребёнок. Вокруг неё все ещё бегут, тянут, спасают. Она — единственная, для кого выбор уже закончился.
Сцену освещают две силы: красное зарево вулкана в глубине и холодная вспышка молнии, которая выхватывает лица и тела. Гоголь заметил, что молния у Брюллова «залила и потопила всё, как будто бы с тем, чтобы всё выказать». Это не природное освещение, а театральный прожектор, направленный на людей. И странно: в минуту гибели все они красивы. Гоголь писал и об этом: «Нет ни одной фигуры у него, которая бы не дышала красотою, где бы человек не был прекрасен».
Каждая группа на картине — ответ на вопрос, что человек спасает, когда спасти уже ничего нельзя.
Одно лицо на несколько судеб
Графиня Юлия Павловна Самойлова была одной из самых ярких и независимых женщин своего времени: богатая наследница, хозяйка салонов в Милане и под Петербургом, покровительница художников и музыкантов. С Брюлловым её связывали долгие близкие отношения и дружба.
Брюллов написал несколько её портретов. На одном из них, начатом в 1832 году, графиня изображена с воспитанницей Джованниной Пачини. Сегодня этот портрет хранится в музее Хиллвуд в Вашингтоне, и на его фоне виден фрагмент «Последнего дня Помпеи». Рядом с большим холстом сходство лиц бросается в глаза.
Рассказ о том, что Самойлова изображена на картине несколько раз, — не легенда. Русский музей сам узнаёт её черты в матери с двумя дочерьми, в упавшей с колесницы женщине и в женщине с семьёй в центре композиции. Девушку с кувшином рядом с автопортретом музей связывает либо с Самойловой, либо с известной натурщицей Витторией Кальдони. Сколько всего «Самойловых» на холсте, точно сказать нельзя, и об этом спорят до сих пор.
Рим аплодировал, Париж сомневался
Законченную картину Брюллов показал в своей римской мастерской в 1833 году, и туда потянулись зрители. Затем Демидов выставил холст в Милане, на выставке Академии Брера, а в 1834 году отправил на Парижский салон в Лувре. Там Брюллов получил золотую медаль первого достоинства. Для русского художника такой успех в Европе был беспрецедентным.
Но Париж встретил картину прохладнее, чем Италия. Исследовательница Мария Чернышева в «Новом литературном обозрении» приводит отзыв журнала L’Artiste: полотно «опоздало с появлением в Париже лет на двадцать». Французская критика уже ждала другого. На том же Салоне показывали «Казнь Джейн Грей» Поля Делароша, и эта картина тоже принадлежала Демидову.
Отсюда двусмысленность дальнейшего подарка. Демидов жил в основном во Франции и Италии, и его частная, независимая меценатская деятельность, как показывает Чернышева, раздражала Николая I. Преподнести императору картину, которую Париж принял сдержанно, и при этом оставить себе модного Делароша — жест, который можно читать по-разному.
Вокруг европейского триумфа выросли и свои легенды. Говорят, что Вальтер Скотт назвал картину эпопеей; этот рассказ кочует из книги в книгу, но первоисточник не найден. Говорят и о том, что холст вдохновил Бульвер-Литтона на роман «Последние дни Помпеи». Роман действительно вышел в 1834 году, но прямая связь с картиной не доказана.
Первый день русской кисти
Летом 1834 года картину отправили из Франции в Петербург, и Демидов преподнёс её императору Николаю I. В августе её поместили в Эрмитаж, а в конце сентября выставили для публики в отдельном зале Академии художеств. Холст, о котором в Петербурге уже читали в журналах, наконец можно было увидеть.
Гоголь посвятил ему статью «Последний день Помпеи (картина Брюллова)», датированную августом 1834 года и опубликованную в сборнике «Арабески» в 1835-м. Он назвал работу «полным, всемирным созданием» и восхищался тем, как художник показывает человека в минуту высшего напряжения.
Пушкин в 1834 году набросал стихотворение, начинающееся словами «Везувий зев открыл…», и нарисовал в рукописи двух мужчин, выносящих старика, — ту самую группу с сыновьями и отцом. Литературовед Александр Курочкин в журнале «Русская литература» предполагает, что поэт начал набросок ещё до прибытия холста в Петербург — по журнальным описаниям и репродукции в «Библиотеке для чтения».
Сам Брюллов вернулся на родину позже. Когда в январе 1836 года он приехал в Москву, в его честь устроили торжественный обед в Московском художественном классе. Там прозвучала песня на стихи неназванного автора, положенные на музыку Алексеем Верстовским; текст вскоре напечатали в корреспонденции «Брюллов в Москве» в «Московском наблюдателе». Оттуда и знаменитое двустишие: «И был последний день Помпеи / Для русской кисти первый день». Так оно звучит и в первой публикации, и в четверостишии, которое позже вошло в собрания Баратынского как приписываемое ему. В пересказах строки нередко переиначивают — «и стал… первым днём». Авторство Баратынского тоже под вопросом: по одной из версий, стихи написал Степан Шевырёв.
Весной 1836 года Брюллов жил в Москве, и там с ним встречался Пушкин. В мае поэт писал жене: «Брюллов сейчас от меня. Едет в Петербург скрепя сердце; боится климата и неволи». Самый знаменитый художник страны возвращался в столицу, которой побаивался.
Холст, который снова путешествует
В 1836 году император официально передал картину Академии художеств, где она стала образцом для молодых живописцев. С 1851 года она находилась в Новом Эрмитаже, а в 1897 году поступила в Русский музей, который открылся в следующем году.
С декабря 2023 по сентябрь 2024 года картину реставрировали прямо на глазах у посетителей — в Корпусе Бенуа, за стеклянной перегородкой. Затем она стала центром выставки «Великий Карл» к 225-летию художника в Михайловском дворце, которую, по данным прессы, посетили более 470 тысяч человек.
С июня 2025 по январь 2026 года «Последний день Помпеи» — впервые примерно за четверть века — показывали в Москве, на выставке «Карл Брюллов. Рим — Москва — Петербург» в Новой Третьяковке. В феврале 2026 года картина вернулась в Петербург.
Сегодня она снова в Михайловском дворце Русского музея, в зале № 14. Холст размером 456,5 × 651 сантиметр целиком видно только от противоположной стены. Вблизи он распадается на отдельные истории, и проступает то, что теряется на репродукциях: выражения лиц, складки тканей, отблески молнии на мраморе.
